Идет Вторая мировая война. Капитан Чарльз Райдер (до войны - художник) со своим армейским подразделением располагается лагерем в имении Брайдсхед, памятном ему по счастливым годам юности, проведенным здесь в семействе его друга Себастьяна. Сам Райдер именует эти годы “тучными” в противовес последующим “тощим годам”, относя к своей душе библейскую историю об Иосифе, правителе Египта, который за несколько “тучных лет” сумел сделать запасы, прокормившие страну в последующие несколько “тощих”, т.е. неурожайных, голодных лет.

Райдер вновь подробно вспоминает свою жизнь, связанную с Брайдсхедом – учебу в Оксфорде, дружбу с Себастьяном, любовь к его сестре Джулии и все радостные и печальные события, участником которых так или иначе был Брайдсхед. В романе присутствует аллегория, раскрывающая глубинный смысл подробно показанных событий жизни Райдера. Это неоднократно всплывающая история о невидимой нити с невидимым крючком из известного рассказа Честертона. Эта нить, проходя через Брайдсхед, через Себастьяна, через Джулию постепенно и почти незаметно притягивает к концу романа бывшего агностика Райдера к вере в Бога.

Талантливое перо Ивлина Во разворачивает перед читателем великолепные картины “эпохи Брайдсхеда”, уже унесенной из жизни Великобритании ветром двух мировых войн. Наступает “эпоха Хупера”, как говорит о ней Райдер, более пошлая и менее радостная. Роман кончается, но к его концу Райдер уже чувствует всем сердцем, что его Брайдсхед всегда с ним, и никакие перемены ничего для него не значат.

Я дошел до расположения третьей роты на вершине холма, остановился и посмотрел вниз, на наш лагерь,
только теперь открывавшийся взгляду сквозь быстро поредевший утренний туман. В тот день мы его
оставляли. Три месяца назад, когда мы сюда входили, все было покрыто снегом; сегодня кругом
пробивалась первая весенняя зелень. Тогда я подумал, что, какие бы ужасные картины разорения ни
ждали нас впереди, плачевнее этого зрелища я ничего не увижу; теперь я думал о том, что не увезу с
собой отсюда ни одного мало мальски светлого воспоминания.

Здесь умерла любовь между мною и армией. Здесь кончались трамвайные пути, так что солдаты, в
подпитии возвращающиеся из Глазго, могли спокойно спать на скамейках, покуда их не разбудят на
конечной остановке. От трамвая до ворот лагеря надо было еще пройти, наверное, четверть мили, на
протяжении которых успевали застегнуться на все пуговицы и выровнять фуражку на голове перед входом
в караулку; четверть мили, на протяжении которых бетон на обочине уступал место траве. Здесь
проходил передний край города. Одинаковые тесные жилые кварталы с кинотеатрами обрывались, и дальше
начинался глубокий тыл.

На том месте, где находился наш лагерь, еще недавно были выгон и пашня; сохранился хозяйский дом в
ложбине, служивший нам помещением батальонной канцелярии; кое где, поддерживаемые плющом, еще
виднелись остатки стен, некогда ограждавших плодовый сад; пол акра захиревших старых деревьев позади
душевой – вот все, что от него осталось. Ферма была предназначена на снос еще до вторжения военных.
Прошел бы еще один мирный год, и службы, ограды, яблони были стерты с лица земли. Уже и теперь между
голыми земляными насыпями лежало полмили недостроенного бетонированного шоссе, а в поле по обе
стороны от него осталась сеть незасыпанных канав – след дренажной системы, заложенной муниципальными
подрядчиками. Еще один мирный год, и сюда шагнули бы соседние пригороды. Теперь и армейские бараки,
в которых мы только что зимовали, тоже ждали здесь своей очереди на слом.