Генри нет уже почти двадцать четыре часа, и, как обычно, я разрываюсь между мыслями о том, где он и что с ним, злостью из за того, что его нет, и беспокойством о том, когда он вернется... И потом, слава богу, слышу, как Генри напевает, проходя в мастерскую по дорожке через сад. Он обивает с ботинок снег и отряхивает пальто. Выглядит великолепно, действительно счастливым. У меня начинает бешено стучать сердце, и я делаю невероятное предположение:
– Двадцать четвертое мая тысяча девятьсот восемьдесят девятого?
– Да, о да!
Генри сгребает меня в охапку... и кружит. Теперь я смеюсь, мы оба смеемся.