.jpg)
Она пишет зеркальным почерком, от которого у непосвященных кружится голова. У нее блестящие способности к математике и физике, она гениальная циркачка, невероятный каскадер, она знает о зеркалах все, что можно о них знать. Она умеет видеть прошлое и прозревать будущее. Киев, Москва, Франкфурт, Индиана-полис, Монреаль - она летит по жизни, неприкаянная и несвободная, видит больше, чем обычный человек способен вообразить, - и ненавидит за это себя и того, кто наделил ее такой способностью. Новый мистический роман Дины Рубиной «Почерк Леонардо» - история человека, который не хотел быть демиургом. История женщины, которая с великолепной брезгливостью отвергает дар небес.
Звонок был настырным, долгим, как паровозный гудок: межгород. Телефон стоял в прихожей под большим овальным зеркалом, и когда звонила мужнина родня, Маше казалось, что зеркало сотрясается, как от проходящего поезда, и вот-вот упадет. Казенный плоский голос: ждите, Мариуполь на проводе. По голосам их, что ли, на работу принимают? Звонила Тамара, двоюродная сестра мужа. Обычно она поздравляла с Новым годом или сообщала о смерти очередной тетки – у Анатолия в Мариуполе был целый хоровод престарелой родни. Маша хотела сразу же передать ему трубку, но Тамара сказала: – Постой-ка, Маш, я ведь именно что к тебе… И смущенной скороговоркой сообщила, что после неудачной операции аппендицита в Ейске померла племянница тети Лиды. Вот. – Это какой же тети Лиды? – Да видала ты ее, и племянницу видала на моей свадьбе. Тетя Лида-покойница, она не нам приходится родней, а со стороны… Ну, пошло-поехало… Короче, с той, другой стороны, не мариупольской, а ейской. Маша давно уже оставила многолетние попытки запомнить все родственные связи изобильной мужниной родни. – …и, слышь, племянница-то померла, но от нее осталась девчоночка трех лет. – Ну и что? А то, явно волнуясь, торопливо рассказывала Тамара, что эту девочку никто из ихней родни брать не хочет, хотя родня очень даж зажиточная: двоюродная сестра покойницы сама зубной техник, дом – полная чаша… Живые с покойниками в той родне дружно шагали рука об руку из рода в род, весело перекликаясь и переругиваясь, доспоривая, допевая песню и допивая шкалик. Странно, что никто из той родни так-таки и не хочет взять этого ребенка. Маша стиснула зубы. Не горячись, сказала она себе, никто не собирался тебя обидеть, никому дела нет до твоей боли. – Томка… – наконец сказала она спокойно. – Ты мне все это зачем говоришь? Та замялась. В трубке шумел равнодушный прибой чьих-то гулких голосов, и Маша вдруг поняла, что ради этого разговора Тамара явилась на телеграф, выстояла очередь к кабине…
.jpg)
Воистину, ни один человек на земле не способен сказать - кто он. Гений подделки, влюбленный в живопись. Фальсификатор с душою истинного художника. Благородный авантюрист, эдакий Робин Гуд от искусства, блистательный интеллектуал и обаятельный мошенник, - новый в литературе и неотразимый образ главного героя романа "Белая голубка Кордовы". Трагическая и авантюрная судьба Захара Кордовина выстраивает сюжет его жизни в стиле захватывающего триллера. События следуют одно за другим, буквально не давая вздохнуть ни герою, ни читателям. Винница и Питер, Иерусалим и Рим, Толедо, Кордова и Ватикан изображены автором с завораживающей точностью деталей и поистине звенящей красотой.
Перед отъездом он все же решил позвонить тетке. Он вообще всегда первым шел на примирение. Главным тут было не заискивать, не сюсюкать, а держаться, словно бы и ссоры нет, - так, чепуха, легкая размолвка. - Ну, что, - спросил он, - что тебе привезти - сastanuelas? - Иди к черту! - Отчеканила она. Но в голосе слышалось некоторое удовлетворение, что - позвонил, позвонил все-таки, не умчался там крылышками трещать. - Тогда веер, а, Жука? - сказал он, улыбаясь в трубку и представляя ее патрицианское горбоносое лицо в ореоле подсиненной дымки. - Прилепим тебе мушку на щечку, и выйдешь ты на балкон своей богадельни обмахиваться, как маха какая-нибудь, ядрён-корень. - Мне ничего от тебя не надо! - сказала она строптиво. - Вона как. - Сам он был кроток, как голубь. - Ну ла-адно…Тогда привезу тебе испанскую метлу. - Что еще за испанскую, - буркнула она. И попалась. - А на какой еще ваша сестра там летает? - воскликнул он, ликуя, как в детстве, когда одурачишь простофилю, и скачешь вокруг, вопя: "об-ма-ну-ли ду-ра-ка на че-ты-ре ку-ла-ка!". Она швырнула трубку, но это уже было не ссорой, а так, грозой в начале мая, и уезжать можно было с легким сердцем, тем более, что за день до размолвки он съездил на рынок и забил теткин холодильник до отказа.
.jpg)
Повесть "Когда же пойдет снег?..", напечатанная в "Юности" популярнейшем журнале 70-х, который расходился многотысячными тиражами, заявила: в отечественную литературу пришел большой писатель. Акварельная прозрачность письма, человечность, грусть, легкий, особый "рубинский" юмор - пусть сквозь слезь, и горе, но мы сумеем улыбнуться! - все раскрылось перед читателями в этой ранней повести Дины Рубиной. Мартовскую книжку журнала 77-го, где была публикация, зачитывали до дыр, на радио шла постановка, театры по всему союзу ставили пьесу по повести, на центральном ТВ показывали созданный по ней телеспектакль.
Когда же пойдет снег?.. За ночь исчезли все городские дворники. Усатые и лысые, пьяные, с сизыми носами, громадные глыбы в коричневых телогрейках, с прокуренными зычными голосами; дворники всех мастей, похожие на чеховских извозчиков, все вымерли за сегодняшнюю ночь. Никто не сметал с тротуаров в кучи желтые и красные листья, которые валялись на земле, как дохлые золотые рыбки, и никто не будил меня утром, перекликаясь и гремя ведрами. Так они разбудили меня в прошлый четверг, когда мне собирался присниться тот необыкновенный сон, даже не сон еще, а только ощущение надвигающегося сновидения без событий и действующих лиц, все сотканное и радостного ожидания. Ощущение сна - сильная рыбина, бьющаяся одновременно и в глубине организма, и в кончиках пальцев, и в тонкой коже на висках. И тут меня разбудили проклятые дворники. Они гремели ведрами и шаркали метлами по тротуару, сметая в кучи прекрасные мертвые листья, которые вчера еще струились в воздухе, словно золотые рыбки в аквариуме. Это было в прошлый четверг... В то утро я проснулась и увидела, что деревья пожелтели вдруг за одну ночь, как седеет за одну ночь человек, переживший тяжкое горе. Даже то деревце, которое я посадила весной на субботнике, стояло теперь вздрагивая золотистой шевелюрой и было похоже на ребенка с взлохмаченной рыжей головкой... "Ну, началось... - сказала я себе, - приветик, началось! Теперь они будут сметать листья в кучи и сжигать, как еретиков".
.jpg)
Дина Рубина совершила невозможное - соединила три разных жанра: увлекательный и одновременно почти готический роман о куклах и кукольниках, стягивающий воедино полюса истории и искусства; семейный детектив и психологическую драму, прослеженную от ярких детских и юношеских воспоминаний до зрелых седых волос. Страсти и здесь "рвут" героев. Человек и кукла, кукольник и взбунтовавшаяся кукла, человек как кукла - в руках судьбы, в руках Творца, в подчинении семейной наследственности? - эта глубокая и многомерная метафора повернута автором самыми разными гранями, не снисходя до прямолинейных аналогий. Мастерство же литературной "живописи" Рубиной, пейзажной и портретной, как всегда - на высоте: словно ешь ломтями душистый вкусный воздух и задыхаешься от наслаждения.
"…И будь ты проклят со всем своим бaлaгaном! Нaдеюсь, никогдa больше тебя не увижу. Довольно, я полжизни провелa зa ширмой кукольникa. И если когдa-нибудь, пусть дaже случaйно, ты возникнешь передо мной…" Возникну, возникну… Чaсиков через пять кaк рaз и возникну, моя рaдость. Он aккурaтно сложил листок, нa котором слово "кукольник" преломлялось и уже мaхрилось нa сгибе, сунул его во внутренний кaрмaн куртки и удовлетворенно улыбнулся: все хорошо. Все, можно скaзaть, превосходно, онa выздорaвливaет… Взглядом он обвел отсек Прaжского aэропортa, где в ожидaнии посaдки едвa шевелили плaвникaми ночные пaссaжиры, зaто горячо вздыхaл кофейный змей-горыныч зa стойкой бaрa, с шипением изрыгaя в чaшки молочную пену, и вновь принялся рaссмaтривaть двоих: бaбушку и внучку-егозу лет пяти. Несмотря нa предрaссветное время, девочкa былa полнa отчaянной энергии, чего не скaжешь о зaмордовaнной ею бaбке. Онa скaкaлa то нa прaвой, то нa левой ноге, взлетaлa нa кресло коленкaми, опять соскaльзывaлa нa пол и, обежaв большой круг, устремлялaсь к стaрухе с очередным воплем: "Бa! А чем сaмолет кaкaет, бензином?!" Тa измученно вскрикивaлa: - Номи! Номи! Иди же, посиди спокойно рядом, хотя б минутку, о-с-с-с-поди! Нaконец стaрухa сомлелa. Глaзa ее зaтумaнились, головa медленно отвaлилaсь нa спинку креслa, подбородок безвольно и мягко опустился, рот поехaл в зевке дa тaк и зaстопорился. Едвa слышно, потом все громче в нем зaпузырился клекот. Девочкa остaновилaсь против бaбки. Минуты две неподвижно хищно следилa зa рaзвитием увертюры: по мере того кaк головa стaрухи зaпрокидывaлaсь все дaльше, рот открывaлся все шире, в контрaпункте хрaпa зaплескaлись подголоски, трели, форшлaги, и вскоре торжествующий этот хорaл, дaже в ровном гуле aэропортa, обрел поистине полифоническую мощь. Пружиня и пришaркивaя, девочкa подкрaлaсь ближе, ближе… взобрaлaсь нa соседнее сиденье и, нaвaлившись животом нa ручку креслa, медленно приблизилa лицо к источнику хрaпa. Ее остренькaя безжaлостнaя мордaшкa излучaлa исследовaтельский интерес. Зaглянув бaбке прямо в открытый рот, онa зaстылa в блaгоговейно-отчужденном ужaсе: тaк дикaрь зaглядывaет в жерло рокочущего вулкaнa…
.jpg)
Желание выпрыгнуть из навязанных обстоятельств жизни преследовало меня с детства. Может быть, отсюда – неукротимое сочинительство, страсть к хотя бы воображаемым превращениям души, пронзительное желание убежать, исчезнуть, оказаться в другом – времени, доме, городе, народе, пространстве, – с другими чувствами. Вечная двойственность, постоянное проигрывание еще одного сюжета: «А что, если это было не так, а так?.. Или вот так?» – двойные пути, двойные ходы, двойные имена и фамилии…
А в чем, собственно, дело, сказал я ему, чем тебя смущает моя двойная фамилия? В конце концов твою я взял, вот она, красуется в паспорте, вполне благозвучная, - Воздвиженский. Хоть поклоны бей. А? Я говорю - хорошая, звучная, церковнославянская... Ты смотри на дорогу, сказал я ему, а то мы в дерево врежемся.... Да, мамина не такая звучная, но понимаешь, меня все-таки мать воспитывала. Да если хочешь знать, сказал я ему, я б и фамилию Виктора себе присобачил, только боюсь, что на строчке не поместится. И потом, тройную уже вряд ли кто запомнит. Особенно в армии, представляешь, как меня из строя вызывать или на гауптвахту сажать? Так что не переживай, сказал я ему, вполне прилично: Крюков-Воздвиженский. Не дуйся, что тебе - тесно? Неуютно?.. Почему - глупо? А Голенищев-Кутузов, сказал я ему сразу, а Лебедев-Кумач, а Борисов-Мусатов, а Римский-Корсаков? А Семенов-Тяньшанский, а Мусин-Пушкин? Ну? Да, я начитался, сказал я ему. Есть такая слабость. Вот именно, не порок. И даже, как принято считать, - достоинство... ... Ну, конечно, изменился, сказал я ему, мы ж три года не виделись. Я ж расту, па, сказал я ему, я, в принципе, живу дальше... И пусть тебя моя двойная фамилия не тревожит. На Западе, знаешь, почти у каждого человека двойное или даже тройное имя. Почему это тебе плевать на Запад, поинтересовался я, плевать никуда и ни в кого не следует, па, это некрасиво. А то плюнешь, сказал я ему, и попадешь ненароком в Эриха Марию Ремарка, или в Федерико Гарсия Лорку, или в Габриэля Гарсиа Маркеса. Будет неловко... Запад люблю? Конечно, люблю, па, я все люблю: и Запад, и Восток, и Юг, и Север. Я не дер-зю, сказал я ему, я поле-мизи-рую. И потом, у меня ж переходный возраст еще не кончился, так что не расстраивайся.
.jpg)
Новый роман Дины Рубиной — новость во всех смыслах этого слова: неожиданный виртуозный кульбит «под куполом литературы», абсолютное преображение стиля писателя, его привычной интонации и круга тем. Причудливы судьбы героев романа, в «высоковольтном» сюжете переплелись любовь и преступления, талант и страсть, способная уничтожить личность или вознести к вершинам творчества. Откройте этот роман и вас не отпустит поистине вавилонское столпотворение типов: городские безумцы и алкаши, русские дворяне, ссыльные и отбывшие срок зэки, «белые колонизаторы» и «охотники за гашишем»…
Из долгой, с ветерком, гастроли мать нагрянула неожиданно и, вызнав у соседей про измену отчима, пошла резать его кухонным ножом. Нанесла три глубокие раны — убивать так убивать! — и села в тюрьму на пять лет… Вера в тот день как раз читала «Царя Эдипа». Распластанная книжка так и осталась валяться на кухонном столе дерматиновым хребтом вверх, словно силясь подняться с карачек… Так что все оказалось по теме. Хотя убийства настоящего и не вышло. Дядя Миша, отчим, долго валялся по больницам, но окончательно не выправился, — подволакивал ногу, клонился влево, подпирая себя палкой. Кашлял в кулак… «Догнива-а-ает», — говорила мать, убийца окаянная. Сама же отсчитала весь срок до копейки, и когда вернулась, Вере уже исполнилось двадцать. Вот вам конспект событий… Если же рассказывать толково и подробно… то эту жизнь надо со всех сторон копать: и с начала, и с конца, и посередке. А если копать с усердием, такое выкопаешь, что не обрадуешься. Ведь любая судьба к посторонним людям — чем повернута? Конспектом. Оглавлением… В иную заглянешь и отшатнешься испуганно: кому охота лезть голыми руками в электрическую проводку этой высоковольтной жизни.
